Новогодние размышления о "Щелкунчике" Гофмана. Ч. 1. Гадкий крёстныйновогодние размышления о "Щелкунчике" Гофмана. Ч. 1. Гадкий крёстный

Новогодние размышления о "Щелкунчике" Гофмана. Ч. 1. Гадкий крёстный


Вы, конечно, любите сказку Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»? Ах, уже не любите? В вашем сознании прочно засели темы из балета Петра Ильича Чайковского, исполняемые каждый Новый год? Вам неоднократно приходилось ездить в театр с классом на этот балет, а теперь вы вынуждены вывозить на него же собственного ребёнка?

Забудьте об этом – давайте лучше под новогодней ёлочкой, обозначающей ритуально-сакральный Центр мира, поговорим о самой сказке. Точнее, о некоторых её персонажах.

Вот вас никогда не смущал этот странный крёстный Дроссельмейер? А сам Щелкунчик? А мышиные полчища? А меня вот очень даже смущали, тем более, что в детстве мне повезло получить в подарок берлинское издание сказки с иллюстрациями Адриенны Сегюр.


Посмотрите на картинку: правда, странный крёстный? Помните, как описывает его сам Гофман: «Старший советник суда Дроссельмейер не отличался красотой: это был маленький, сухонький человечек с морщинистым лицом, с большим черным пластырем вместо правого глаза и совсем лысый, почему он и носил красивый белый парик; а парик этот был сделан из стекла, и притом чрезвычайно искусно. Крестный сам был великим искусником, он даже знал толк в часах и даже умел их делать».

Некрасивый, но мастеровитый и изобретательный. Постоянно приносит детям какие-то самодельные механические игрушки. Фантазёр, слывущий у взрослых безобидным чудаком, но понимающий детей без слов. И при этом – ведущий себя более, чем странно в сцене, где Мари остаётся одна в гостиной, а часы начинают бить полночь, обозначая границу между рождественским Сочельником и собственно Рождеством.

Давайте вспомним эту сцену: «Она заперла шкаф и собралась уже уйти в спальню, как вдруг... слушайте внимательно, дети!.. как вдруг во всех углах — за печью, за стульями, за шкафами — качалось тихое-тихое шушуканье, перешептыванье, и шуршанье. А часы на стене зашипели, захрипели все громче и громче, но никак не могли пробить двенадцать. Мари глянула туда: большая золоченая сова, сидевшая на часах, свесила крылья, совсем заслонила ими часы и вытянула вперед противную кошачью голову с кривым клювом. А часы хрипели громче и громче, и Мари явственно расслышала:

— Тик-и-так, тик-и-так! Не хрипите громко так! Слышит все король мышиный. Трик-и-трак, бум-бум! Ну, часы, напев старинный! Трик-и-трак, бум-бум! Ну, пробей, пробей, звонок: королю подходит срок!

И... «бим-бом, бим-бом!» — часы глухо и хрипло пробили двенадцать ударов. Мари очень струсила и чуть не убежала со страху, но, тут она увидела, что на часах вместо совы сидит крестный Дроссельмейер, свесив полы своего желтого сюртука по обеим сторонам, словно крылья. Она собралась с духом и громко крикнула плаксивым голосом:

— Крестный, послушай, крестный, зачем ты туда забрался? Слезай вниз и не пугай меня, гадкий крестный!
Но тут отовсюду послышалось странное хихиканье и писк, и за стеной пошли беготня и топот, будто от тысячи крошечных лапок, и тысячи крошечных огонечков глянули сквозь щели в полу. Но это были не огоньки — нет, а маленькие блестящие глазки, и Мари увидела, что отовсюду выглядывают и выбираются из-под пола мыши».

Страшно? Фигурка крёстного вместо позолоченной совы?! Причём крёстный не предпринимает никаких усилий, чтобы помочь Щелкунчику, который, как выяснится, приходится ему племянником, и любимой крестнице в их борьбе с мышами и их семиглавым королём. Более того, он снова запевает страшную песенку, корча жуткие рожи, у постели раненой Мари, чем приводит в недоумение даже советницу Штальбаум. Он рассказывает Мари сказку о твёрдом орехе Кракатук, но при этом старательно отрицает, что Щелкунчик – это и есть его обезображенный проклятием Мышильды племянник.

Однако странности крёстного Дроссельмейера, быть может, будут более понятны, если вспомнить, что завязка сказочной повести происходит в рождественский Сочельник и возле рождественской ёлки. И мы уже помним, что по временной священной оси мира может приходить к нам многое – и, к сожалению, не только доброе. Из-под пола вполне может вылезти и Мышиный Король о семи головах. Но крёстный, скажете вы, явился не из-под пола и не с ёлки. Он человек реальный, у него даже должность есть – советник суда. Юрист, надо полагать? Скучнейшее создание?

А вы на внешность его ещё раз посмотрите. У него морщинистое лицо, то есть он явно немолод, но в то же время лыс, так что сказать, насколько он стар и сед, невозможно. Но хуже того – он кривой на один глаз! Что ж такого, скажете вы, бывает – особенно, если человеку нравится возиться со всякими пружинками, инструментами и прочими опасными вещами. Но если заглянуть в глубинные, архетипические глубины сказки, для детей, вообще-то говоря, не предназначенной, можно вспомнить, что кривизна (и как слепота на один глаз, и как искривлённость), слепота или хромота – суть признаки существа демонического. В России человека хромого или одноглазого могли обругать «хромым бесом» или «кривым бесом». А почему сразу бес? А потому что похож.

Однако почему если демон, то непременно бес? Это подход христианский, я бы даже сказала – народно-христианский. Мы же стараемся заглянуть в те глубины коллективного бессознательного (прости меня, тень Юнга!), в которых буквально «несть ни эллина, ни иудея», настолько они древние. Выдающийся французский (румынского происхождения) антрополог, этнограф и культуролог Мирча Элиаде для обозначения подобных сущностей нашёл очень изящный эпитет: нуминозный. От латинского существительного numen (numinis) – божество. Но такое божество, какие были ещё до монотеистических религий. А они, эти божества, обладали весьма сложными характерами.

Вздорность и непредсказуемость эллинских богов стала едва не нарицательной и позволила Марксу утверждать, что люди творят богов по образу и подобию своему. Ошибкой было бы думать, что только эллинские боги отличались тяжёлым нравом – постоянно приходилось задабривать богов и древним египтянам, и шумерам, и вавилонянам, и древним германцам, и древним славянам. Причём жертв требовали не только высшие божества, но и любая мелкая нуминозная шушера наподобие домовых, баенников, леших, водяных, ржаных козлов, бузинной матушки и т.п., то есть так называемые персонажи низшей мифологии. Сюда же примыкали духи предков и покровители рода, семьи.

А они, эти нуминозные персонажи, не добрые и не злые. Они, что называется, грозные. Сможешь грамотно задобрить – будут на твоей стороне. Не сможешь – тогда даже дух горячо любимого при жизни дедушки станет действовать против потомка. Крёстный Дроссельмейер обладает такими чертами нуминозного существа. Крив, чудаковат, странен, непредсказуем (при том, что работа с механизмами требует аккуратности, и она у него есть, раз Штальбаумы приглашают его чинить свои часы), да ещё как-то неуловимо связан с мышами… Впрочем, стоп, про мышей разговор отдельный. А вот часы… Вы понимаете, что часовщик – это своего рода властелин времени?

Мари видит крёстного сидящим на часах в полночь, когда часы начинают бить. (К слову, способность к превращениям – это тоже дар существа, приобщённого к иному миру.) А вот скажите-ка, в котором часу её нашла мама? Пусть она сама скажет: «Слава богу, я проснулась в полночь, увидела, что тебя все еще нет в спальне, и пошла в гостиную. Ты без сознания лежала на полу у шкафа, вся в крови. Я сама со страху чуть не потеряла сознание». Я вас уверяю: любая мать, позволившая дочке полчасика поиграть без присмотра родителей, а потом обнаружившая, что ребёнка всё ещё нет в постели, непременно посмотрит на часы. Советница Штальбаум, по крайней мере, посмотрела, иначе откуда бы она знала, что проснулась в полночь?

Возле священной оси мира, в его священном центре, пусть даже временном, на рубеже годов, возможны различные трансформации не только вещей, но и времени. Да и пространства тоже. А демонический, нуминозный крёстный тому поспособствовал. Вы можете сказать, когда безобразная кукла Щелкунчик превратилась в приятного молодого человека? Через сколько дней, считая от той страшной полночи? Вряд ли. Можно лишь догадаться, что события стали развиваться уже после Нового года – Мари пришлось провести в постели «почти целую неделю», приходя в себя после ранения. А дальше – время как бы «сплывает», как и полагается в сказке и в мифе. Долго ли, коротко ли…

Но и это не всё о Дроссельмейере. Ведь он крёстный, а значит – выполняет для Фрица и Мари роль родителя перед высшими силами. Исследования этнографов на материале разных народов показывают, что для традиционных культур характерно как бы двойное рождение ребёнка. Первое – чисто биологическое, выход на свет из утробы матери. Второе – социальное, когда крохотного человечка включали в общество и рассматривали его не как животинку, но как живую человеческую душу. И в ритуале "второго" рождения деятельное участие принимали специально выбранные люди, воспреемники.

Для христиан всех конфессий таким моментом социального рождения было крещение. Однако обряды сходного назначения существовали и задолго до христианства. И иногда роль таких «священных» родителей (назовём их всех условно «крёстными») была даже более ответственной, чем роль родителей биологических. Во всяком случае «крёстные» (с кавычками и без) обязаны были заботиться о духовном воспитании своих подопечных, приобщать их к традиционному знанию и духовным практикам своего народа.

И к чему же приобщает Фрица и особенно Мари крёстный Дроссельмейер? К основам христианской доктрины? Да нет, в самом начале повести это делает старшая сестра Луиза. А вот крёстный рассказывает фантастические истории, да ещё и устраивает какой-то странный рождественский перформанс.

А кстати: что это крёстный устраивает? Причём не только для одной Мари, но и для куколки-племянника? Что за ситуация, когда он должен доказать свою храбрость в сражении с превосходящим и очень опасным противником, а она – свою преданность ему и решимость пойти на жертвы ради того, чтобы избавить его от злых чар? Правильно, это называется инициация, т.е. испытание на зрелость, на готовность войти в какое-то общество. Только не в общество взрослых – именно с такой целью в традиционных культурах проводились и проводятся инициации – а в общество сказочных героев, живущих в ином, параллельном мире. Если допустить некоторую вольность в толковании, то это испытание на ту самую нуминозность., т.е. приобщённость к миру иному. И здесь крёстный выступает как жрец, проводящий обряд посвящения. А посвящение лёгким не бывает. И жрец не должен посвящаемому помогать. Наоборот, он должен создавать трудности.

А посвящаемый должен пройти через страх, боль и даже временную смерть. Мари через всё это прошла. Она испытала страх при появлении Мышиного Короля и страх за Щелкунчика во время его сражения с мышиными полчищами. Затем она потеряла сознание (как бы умерла), но, встав с постели к Новому году, ещё не воскресла окончательно – ведь отвратительный Мышиный Король еженощно шантажировал её, требуя всё новых и новых жертв из шкафа с игрушками, и ей приходилось переживать страх и отвращение. Окончательно «воскреснуть» ей удалось тогда, когда Щелкунчик, с помощью сабли, которую она ему достала, победил семиглавого супостата, и когда Мари, произнеся сакраментальные слова (по сути дела, клятву на верность), упала со стула и вновь потеряла сознание. Когда же она пришла в себя – Щелкунчик уже предстал перед нею в своём настоящем облике.

Но почему же именно мыши? И не связано ли как-то нашествие мышей с выпавшими зубами Щелкунчика? И почему семь голов? И зачем нужна эта приторно-любовная тема в сказке, где героям ещё так мало лет? Обо всём этом мы поговорим в следующий раз.

А пока – если вдруг к вам из-под пола вылезет семиглавый Мышиный Король, не бросайте в него башмаком. Угостите его колбасой в память о матери Мышильде и в честь крысино-мышиного года. И выберите кусок, где не слишком мало сала! С Новым годом вас! 
 
30/12/2007
04:16
Мария Горынцева